История болезни

26 ноября 2018
Рак: выживший дважды.
Рак: выживший дважды.

Предисловие.
       Я очень долго собирался написать свои воспоминания, понимал, что для кого-то мой опыт поможет мобилизовать свои силы тогда, когда страх и отчаяние парализуют волю и мешают бороться со страшной болезнью. Но каждый раз, написав пару страниц, прерывал работу – даже в воспоминаниях очень трудно было повторить этот путь. Другая причина – очень не хочется перед всем миром демонстрировать свои болячки, говорить в том числе и об интимных особенностях болезни. Заставляю себя писать только потому, что лучше многих понимаю, как важно в борьбе с раком слышать не только лозунги и призывы: «не сдаваться», «бороться до конца», а узнать, что кто-то – вполне реальный человек, прошёл всё то, что, может быть, предстоит тебе, и прошёл дважды, и – выжил. Девятый год пошёл от последней операции, мне уже семьдесят четыре. Насколько активно я сейчас живу, узнаете в последней главе. Думаю, что читать далее следует только тем, кто вплотную столкнулся с этим беспощадным заболеванием.

 Глава 1. С генетикой трудно спорить.
     Появление гаишника, возможно, спасло меня от очередной трагедии – я рулил, ничего не соображая, и бог знает, куда бы мог въехать, ни появись на моем пути ангел-хранитель с полосатым жезлом. Остановив машину, я тупо продолжал смотреть вперёд, не обращая никакого внимания на приближающегося блюстителя порядка. Нетерпеливое постукивание по боковому стеклу вывело меня, наконец, из ступора, и я приоткрыл дверцу машины. Абсолютная невозмутимость нарушителя явно озадачила молодого лейтенанта, и он, представляясь по форме, лихорадочно пытался определить причину такого поведения водителя: «Не пьян, это – точно. На наркомана – не похож. Номер с двумя нулями, но права не качает, да и машинёшка – не очень». Так и не придя ни к какому выводу, офицер заинтересованно спросил:
    - Почему нарушаем?
     Ответ не поражал оригинальностью:
    - А я что-то нарушил?
     Лейтенант начал вскипать от такой наглости:
    - После знака «40» идти семьдесят - это вы считаете нормально?!
     Откровенное недоумение на моём лице несколько снизило накал страстей, но не служило оправданием:
    - Ваше водительское удостоверение, - сухо обронил мой оппонент.
     Подавая документы, я, наконец, осознал, что влип ещё в одну неприятную историю и, уже ни на что не надеясь, скупо поделился своей бедой:
    - Рак у меня только что нашли, лейтенант, почку будут отрезать.
     Изучив документы, офицер медленно протянул их мне обратно и дрогнувшим голосом посоветовал:
    - Вы уж повнимательнее, Александр Григорьевич, а то и до операции можно не дожить.
     А когда офицер, вежливо козырнув, пожелал мне доброго пути, я окончательно убедился, что на моём пути появился ангел-хранитель, пелена как-то спала с глаз, на душе стало легче – с небесной поддержкой можно всё одолеть!
     С моей генетикой я всю свою сознательную жизнь опасался рака. Отец умер от цирроза печени, мать – от рака желудка, сам я родился хилым и часто болел. В силу указанных причин, с детства старался закаляться, тренироваться. Несколько лет с этой целью занимался греблей на байдарках. Двенадцатилетними пацанами мы, под присмотром тренера, в холодном сибирском октябре переплывали километровую ширь Оби на лодчонках, которые норовили перевернуться от любого неловкого движения. Но в ледяную воду кувыркались редко - помогала мальчишеская реакция. Больших спортивных результатов я не достиг, но руки накачал прилично, и болеть стал реже.
     Параллельно, с пятого класса стал заниматься в ансамбле русского танца. О тренировке ног при этом не думал – просто нравилось танцевать. В старших классах я уже считался не только специалистом по присядке, но и чуть ли ни королём (школьного масштаба) рок-н-ролла и твиста. Эту любовь к танцу пронёс через всю свою жизнь, в институте с удовольствием занимался в ансамбле бального танца. В итоге, в шестьдесят с лишним лет мог легко не только уйти вприсядку, но и выйти из неё – сила ног сохранилась до старости.
     Так же – с юных лет до моих сегодняшних пенсионных самозабвенно занимался настольным теннисом. Здесь уже были и спортивные достижения, и разряды. Жена, к счастью, тоже любила и до сих пор любит движение и азарт, так что мы с ней и на седьмом десятке лет и теннисом занимались, и лыжами, и плаванием.
     Упругие, накачанные, энергичные мы для своих ровесников служили примером здорового образа жизни. Думаю, подражать нам хотелось ещё и потому, что образ жизни мы вели далеко не аскетичный: после спортивных занятий могли и пива попить, и чего покрепче, но всегда в меру.
С годами мы с Верой – моей спутницей жизни уже более сорока лет, стали более разборчиво подходить к питанию. Качество и ассортимент подбирали по своим внутренним ощущениям, а количество - с помощью ежеутреннего взвешивания. После обильного ужина накануне весы беспристрастно регистрировали на утро лишний килограмм, из рациона сразу же убиралось лишнее мучное и сладкое, и уже через пару дней вес приходил в норму. В итоге, вот уже более двадцати лет мы с женой свой вес держим на одном уровне. При этом, помимо ограничения на переедание необходима ещё и постоянная физическая нагрузка – спорт, физзарядка, работа в саду.
     Большинство наших друзей, с которыми мы общаемся десятки лет, умные, образованные люди, поначалу посмеивались над нашим педантичным отношением к своему весу. Потом стали успокаивать себя сентенциями типа «хорошего должно быть много». Потом стали делать попытки убрать избытки «хорошего», которого стало слишком много, но организм уже мог работать только в привычном режиме.
     После пятидесяти лет мы ввели за правило ежегодно делать УЗИ внутренних органов, следуя рекомендациям медиков. Обнаружение кисты почки меня сначала очень насторожило, но врачи убедили, что ничего страшного нет, если не будет её интенсивного роста. С годами я совсем успокоился – при наблюдаемой динамике почка должна была работать ещё десятки лет. Весной 2009 года, как обычно, сделал УЗИ – ситуация с почкой вроде бы не изменилась. Летом возникла необходимость посоветоваться с урологом -  пробился на прием к заведующему отделением нашей городской больницы, который славился своим суровым, даже жёстким отношением, как к своим подчинённым, так и к больным, нарушающим режим. Рассеянно перелистывая мою амбулаторную карту, врач, кажется, был погружён в какие-то свои мысли. Вдруг он весь напрягся и стремительно перевернул обратно уже просмотренную страницу:
 - Это что? – ткнул пальцем в снимок, сразу преобразившийся врач.
 - Киста почки, - удивился я несообразительности маститого медика.
 - Киста, говорите. А мне кажется, что это далеко не киста.
 - Вот что, - жёстко и отрывисто обратился ко мне доктор, как будто я был в чём-то сильно виноват, - вы предпочитаете оставаться в неведении, сохранять свой покой или?..
 - Всегда предпочитаю немедленное действие, а для этого мне нужна вся информация, абсолютно вся, - прервал я собеседника, поняв, что речь идёт о серьёзном – об очень серьёзном.
 - Тогда немедленно поезжайте в краевой центр, только там есть магниторезонансная томография, с результатами – ко мне!
 - Скажите, доктор, - заикнулся, было, я, - что вы предполагаете…
 - Я предполагаю слишком серьёзную вещь, и не буду говорить об этом, пока не получу результатов томографии, - сухо прервал меня врач, давая понять, что на сегодня разговор окончен.
     Уже потом, когда мы подружились, я понял, что опытнейший врач говорил сухо, отрывисто, командно потому, что опасался: в очередной раз еще один больной проявит нерешительность, промедлит и, в итоге, потеряет жизнь.
     В этот же день мы связались с медицинским центром и уже на следующее утро с женой мчались на автомобиле в краевую столицу. Впечатление от МРТ было сильным: зажатый в тесном ложе томографа, въезжаешь в огромную трубу, где чувствуешь себя замурованным живым в склепе. Звуки разных частот бьют по мозгам, не улучшает самочувствие и понимание, что вот сейчас решается твоя судьба, а ты абсолютно бессилен перед этой неизвестностью. Конец получился неожиданно радостным: когда я после долгого ожидания прорвался к заведующей центром с результатами обследования на руках и спросил только одно: - У меня рак? – та, посмотрев заключение специалистов, мягко улыбнулась: - Ничего страшного, но по прибытию домой сразу же покажите это вашему врачу.
     Я выскочил в фойе окрылённый и расцеловал томившуюся в ожидании супругу с радостным воплем:
 - Всё хорошо!
Вера не стала в этот раз одёргивать меня, что так вести себя на людях неприлично.
     К своему доктору я пришёл только две недели спустя, уверенный, что на этот раз – пронесло.
- Ну, и чему радуетесь? – хмуро спросил меня врач.
  - Так в центре мне сказали, что ничего страшного.
  - Слово «гиперплазия» вам ничего не говорит?
  - Нет – я же не медик.
  - Вы просили давать вам полную информацию, так вот я вам расшифровываю: у вас рак почки, а ничего страшного - в том смысле, что почка ещё закрыта капсулой, и метастазы  не успели пойти в другие органы. Каждый день дорог, а вы гуляете по две недели, - безжалостно хлестал меня медик своей правдой.
     Выйдя в коридор, я вдруг почувствовал такой приступ тошноты, что, отойдя в сторонку, тихо сполз по стене на пол. Потом медленно добрёл до машины и поехал, плохо понимая, что делаю. Тут-то и появился на моём пути ангел-хранитель с полосатым жезлом.

Глава 2. Рак – в круге первом.
     Придя в себя, направил машину в наш городской онкодиспансер. Уже через минуту после начала приема врач звонил в Барнаул – заведующему отделением онкоурологии краевого онкодиспансера профессору Варламову.  В итоге, ранним утром следующего дня мы с женой уже мчались в краевую столицу – на консультацию к именитому доктору.
     Чуда не произошло – операция была признана неизбежной. Через неделю я, как говорится «с вещами», шёл по коридорам онкологической больницы.
     В клинике меня поразила безграничная доброта и терпение младшего персонала,  внимательность и  профессионализм врачей. Медсестры и санитарки сносили все капризы тяжелобольных, делали бесчисленные уколы и перевязки, наводили чистоту по несколько раз в день. А главное – больные не чувствовали себя обузой для персонала.
     В дальнейшем, за два с половиной года я побывал во многих больницах, стало понятно, что моральный настрой в отделении полностью зависит от первого лица. Доктор Варламов старался максимально использовать буквально каждую минуту своего рабочего времени. Мало того, что ежедневно он лично проводил или курировал по несколько  операций, в его правилах было присутствовать на первой (после операции) и последней (перед выпиской) перевязках. Он внимательно прислушивался к мнению больного и его просьбам и предложениям, выискивая рациональное зерно в ощущениях пациента. А ещё заведующего отделением с утра до вечера осаждают родственники больных, для которых профессор – последняя надежда. Было занятно смотреть, как солидной комплекции доктор бегает с развевающимися полами халата от своего кабинета до перевязочной и обратно – шагом он бы ничего не успел.
     Об отношениях онкологических больных в палате можно писать целые тома. Специфика болезни такова, что до предела обостряет отношения, вызывает конфликты, казалось бы, на ровном месте. В нашей палате помимо меня лежали еще пятеро пациентов: тракторист из глубинного сельского района, рабочий со стройки, банкир, цыганский барон, майор в отставке – работник частного охранного предприятия. Я к тому времени был уже пенсионером.
     Во всех больницах строго действует неписаный закон: прооперированному больному, прибывшему в палату из реанимации – общее внимание и помощь. Смочить губы влажным бинтом, дать глоточек воды, позвать медсестру или санитарку – всё это помогает ослабленному больному быстрее приходить в себя. При этом очень важен и психологический фактор общей доброжелательности. Я не раз наблюдал, как двое недружелюбно настроенных друг к другу больных резко меняли свои отношения после того, как один неоднократно ночью подавал стакан воды своему беспомощному оппоненту. Возникает своего рода боевое братство, проверенное в трудную минуту.
     Самая напряжённая фаза отношений складывается, когда больные начинают понимать, что угроза жизни миновала, но впереди ещё много дней восстановления. Всё больше начинает раздражать быт больницы, дурные привычки соседа по палате, лидеры по натуре начинают делать попытки доминировать над товарищами в палате. И не всегда доминирование идёт во благо всему коллективу.
     Наша палата ничем не отличалась от других. Поначалу Банкир (буду писать с большой буквы – вместо имени) считал, что лидерство и уважение ему гарантирует социальное положение. Но, когда он раз за разом не успевал ничем помочь очередному пациенту после реанимации, когда жена продолжала кормить его, уже выздоравливающего мужика, с ложечки с приговорами и сюсюканьем, об авторитете Банкиру пришлось забыть, что его не очень-то и расстроило.
     У Цыганского Барона до операции так и не дошло – опасаюсь, что было слишком поздно, но пациент об этом как-то не задумывался, а мы не стали ему портить, может быть, последние радости жизни. Об уходе за соседями по палате наш смуглый товарищ тоже как-то не думал, но удивления это не у кого не вызывало.
     Тракторист на рекомендации врачей никак не реагировал, в процессе подготовки к операции ему становилось всё хуже и хуже. После операции он совсем пал духом и по ночам почему-то звал на помощь одного меня. Услышав среди ночи его стон: «Григорич, Григорич…» я опрометью вскакивал с кровати и, то – подносил воды, то – шёл за санитаркой.
     Особенно запомнился рабочий со стройки. Инженер по образованию он когда-то вынужден был уйти с развалившегося завода, пришёл временно на стройку, а получилось - напостоянно. Очень образованный и начитанный человек, он был бы прекрасным собеседником, но мешало одно: в споре с кем-либо он никогда не мог быть проигравшей стороной – оппонент объявлялся неправым, едва успев открыть рот. После успешно перенесённой операции наш строитель настолько увлёкся своими страданиями, что ночью каждые полчаса громко стонал, требовал внимания всей палаты. Утром же засыпал сном праведника на весь день с редкими перерывами. Раздражало, что при обходе врача якобы страдающий непереносимыми болями ни на что не жаловался, не просил никаких лекарств. А, выспавшись за день, опять всем устраивал бессонную ночь. Так же безжалостно он не давал покоя своему единственному сыну – врачу, заставляя его по любому пустяковому поводу в любое время суток мчаться к нему в больницу. Самое страшное, он категорически не хотел выписываться из больницы, когда в ней, по мнению врачей, уже не было никакой необходимости. Пришлось всей палатой обращаться с просьбой к лечащему врачу, чтобы избавить нас от такого соседства.
     О майоре в отставке много рассказывать не требуется. Молчаливый, уверенный в себе, он как танк уверенно шёл к выздоровлению. Ни разу не просил никого о помощи, охотно помогая другим. Мы с ним сдружились, организуя «народное» сопротивление диктату эгоистичного строителя.
     Все описанные события в палате происходили за всё время моего пребывания в больнице – строгую хронологию я не соблюдаю. Несколько дней меня готовили к операции - делали всевозможные анализы. Каждую свободную минуту я вырывался в ограду, где в июле буйно расцвели клумбы, птицы насвистывали в зарослях кустов. Не спеша, ходил по дорожкам, впитывал в себя эту красоту, любовался причудливыми облаками на бирюзовом небе и жалел, что десятки лет своей жизни мало обращал на это внимания.
     Операция длилась больше трёх часов, очнулся я в реанимации. Язык, казалось, распух и занимал весь рот, страшно мучила жажда. Вместо традиционных суток меня продержали в реанимации двое – видно, не так хороши были мои дела. Не знаю, случайно, или в экстренном случае вторую ночь дежурил сам заведующий отделением реанимации.
     На вторые сутки сознание настолько прояснилось, что я начал тревожиться нестандартностью ситуации, но, когда за мной пришли с каталкой из ставшего родным отделения – успокоился. Первые дни выздоровление пошло стремительно, температура быстро спала, я стал самостоятельно вставать, улучшился аппетит. Но на шестой день после операции он совершенно пропал, всё больше стала одолевать сонливость, апатия с каждым днём становилась всё сильнее. Не знаю, может мои мысли покажутся врачам наивными, но я вдруг понял, что у меня кончилась жизненная сила – её не хватило на заживление многочисленных внутренних швов. С каждым днём моё сонное состояние всё реже и реже прерывалось, есть я перестал совсем – не хотелось.
     Не помню уж, на который день я проснулся и осознал, что дело идёт к концу. Огромным усилием воли поднёс к лицу руку и пребольно укусил её. Адреналин на какое-то время пробудил жажду деятельности: я попросил пригласить врача и стал его уговаривать немедленно выписать меня. Доктор дал согласие.
     Как мне потом рассказывали, получив сообщение по телефону, зятья немного поспорили, кому ехать за больным. Победил тот, у которого машина больше – в ней можно было расположиться лёжа. Как жалок был мой вид, я понял по реакции старшего внука, у которого слёзы выступили на глазах, когда он узрел своего недавно энергичного и деятельного деда. Зять и внук буквально на руках донесли меня до автомобиля. Я попросил перед дальней дорогой заехать к старшей дочери, которая живёт в краевом центре, и кому предварительно было заказано моё любимое блюдо – мясо в горшочке. Съел не так много – желудок совсем отвык от пищи, но этого хватило, чтобы обратно до машины дойти уже самому. А главное, согревала и поддерживала мысль: «У меня есть большая и дружная семья, где один – за всех и все – за одного. Значит, я не зря жил и, даст Бог, ещё поживу».
     В городской квартире под опекой заботливой жены мой душевный подъём продолжался лишь пару дней. Любимые кушанья ел понемногу, сил чуть-чуть прибавилось, но на этом прогресс вновь остановился. Нестерпимо захотелось на природу, к чистому, пахнущему цветами и берёзой воздуху! Идеальным местом виделась только наша дача. В нее вложили много сил не только мы с супругой, но и вся наша большая семья: дочери, зятья, внуки. Лучшего курорта для выздоровления невозможно придумать!
     Для жены моё желание ехать в сад немедленно, не дожидаясь, когда дети после работы смогут нас отвезти, выглядело, наверное, блажью больного. Но у меня стоял перед глазами пример строителя, третировавшего жалобами своего сына, где-то подспудно тревожила мысль, что могу больше и не увидеть такой красоты. Короче, уже через час я потихоньку доковылял до гаража, еле-еле втиснулся в машину, и мы поехали, притормаживая на каждой кочке, в направлении дачи. Тридцать километров показались тысячей, водитель осознал, что вся эта затея была голимой блажью, но никому в этом не признался. – Всё-таки доехал! Наверное, поездка не лучшим способом сказалась на самочувствии, но оздоравливающий эффект природы всё равно перевесил.
     В эти времена я не раз и не два благодарил Бога, за то, что дал мне такую спутницу жизни, оберёг от соблазнов кинуться к более молодым. За месяцы болезни, бывало, не сдерживался от частых болей и жизни в три погибели, незаслуженно раздражался на ту, которая всегда была рядом, капризничал в еде. Но ни разу моя Вера не ответила раздражением на незаслуженные упрёки, а только похваливала меня за какие-то достоинства, чего раньше за ней никогда не наблюдалось. А у меня вставал перед глазами пример моего воспитателя-строителя, становилось стыдно и с каждым днём всё крепло чувство благодарности и какой-то безграничной любви к жене, родным, природе, ко всему человечеству. В общем, после выздоровления я стал другим человеком.

Глава 3. По второму кругу.
     Сентябрь 2009 года выдался воистину золотым – ни одного заморозка (и это – в Сибири!). Вовсю благоухали розы, не опалённые холодом, жужжали пчёлки, практически исчезли комары, на мягком солнышке дозревал виноград – настоящий рай на Земле! И у нас с супругой всё пело на душе: наконец-то, глава семьи разогнулся и даже начал что-то делать по хозяйству. Только теперь стало заметно, как устала со мной жена и как она боялась остаться одна. Я стал ценить каждую минуту жизни: постоянно что-то ремонтировал, пилил, строгал, помогал жене убирать урожай. Быстро уставал, отдыхая, не мог налюбоваться золотой осенью.
     В этой суете постепенно забывались больничные страсти. И хотя успокаивала мысль, что снаряд дважды в одну воронку не попадает, я, как положено, встал на учёт в местный онкологический диспансер и каждый квартал ходил на приём к врачу, сдавал анализы. Когда наступили холода, стал проявляться ослабленный иммунитет, пришлось опять полежать в урологии. Там-то мой ангел-хранитель – мой доктор - и забил тревогу: ему не понравился ПСА (простато-специфический антиген). Если ПСА больше нормы, значит что-то не в порядке с раковыми клетками. Было принято решение – делать биопсию, попросту – отщипнуть кусочек от предстательной железы и проверить, есть ли недоброкачественная опухоль. В ручном режиме это – настоящая операция, правда, под местным наркозом. После прохладной операционной моя простуда усилилась, но результаты анализа обрадовали – они оказались отрицательными.
     На моё счастье врач не упускал меня из своего поля зрения и предписал через месяц ещё раз сдать кровь на ПСА. Тревожный показатель медленно, но верно продолжал расти.
После Нового года меня направили на повторную биопсию уже в краевой центр.  Доктор Варламов пояснил мне, что кусочек ткани, взятый у меня на анализ в первый раз, мог принадлежать здоровой части органа. На современной аппаратуре у меня возьмут образцы тканей из нескольких мест сразу. При этом автомат сделает проколы мгновенно и практически безболезненно без всякого наркоза. Так оно и было, всё прошло хорошо. Всё хорошо, кроме… результата анализа.
     К этому времени я прочитал в Интернете, всё, что только можно было найти про рак предстательной железы. Выходило, что удаление почки и сопутствующие операции были сущими цветочками в сравнении с тем, что мне предстояло. Из всего прочитанного пришло полное осознание, что только на первых двух стадиях можно операционным путём избавиться от рака. Если же хирург отказывается от операции и назначает облучение, химиотерапию, значит, дело обстоит гораздо хуже. Именно поэтому я очень обрадовался, когда доктор Варламов предложил мне срочную операцию.
- С вами легко работать, - сдержанно похвалил доктор, - не надо ничего долго объяснять. Утешение было слабым, но чёткое понимание, что есть реальный шанс выжить, помогло найти силы выдерживать всё, что меня ожидало.
     С одной стороны, перед вторым кругом испытаний было тяжелее: иммунитет понёс значительные потери, запас психических сил поистратился, операцию при наличии свежих швов было сложнее делать. С другой стороны, помогал приобретённый опыт. Больница стала, как дом родной: всех врачей отделения знал по имени, отчеству, как и они меня. Медсёстры и санитарки запомнили, что я - дисциплинированный и ответственный пациент, поэтому и на мои просьбы охотно откликались, и мне какие-то поручения без всякой опаски давали. С такими-то «связями» авторитет в палате и завоёвывать не надо было - из-за отсутствия конкурентов. Теперь я мог ответить на множество вопросов товарищей по несчастью, причём, основывался уже не только на теоретических познаниях. Сам пример моего практического выживания и оптимизма придавал уверенности окружающим.
      А дальше пришлось на своей шкуре постигать, почему удаление предстательной железы является сложной операцией не только для хирургов (в крае её мог делать только один доктор Варламов), но и для больных. Лежание с катетером внутри интимного органа мужчины – уже испытание не из самых лёгких. На первых порах - делал неловкое движение, и простреливала дикая боль – это трубка упиралась, куда не следовало. Не знал, что лёгким смещением катетера можно находить самое безболезненное его положение. Мучился без сна от невозможности поворачиваться с боку на бок.
     Через некоторое время я так и выписался – с катетером и мочеприёмником. Пролежал дома сколько-то мучительных дней, потом поехал в местную урологию – снимать надоевшие приложения  к организму. Это тоже была процедура не из самых приятных. Но самым ошеломительным оказалось, что вместо мочеприёмника теперь требовалось носить памперс. Профессор предупреждал, что недержание может быть некоторое время до полного заживления тканей. Через несколько дней недержание действительно прекратилось, но самым страшным для меня образом – мочевой пузырь перестал опорожняться совсем! При моей-то оставшейся в одиночестве почке! В течение нескольких часов моча неизбежно должна была подняться  до уровня этой почки и вывести последнюю из строя. Как водится, всё это произошло в выходной день. Так как счёт шёл уже на минуты, я насмелился позвонить на сотовый телефон моего врача, он сразу же перезвонил дежурному врачу своего отделения, чтобы тот готовился к операции. А я, вызвав скорую помощь, быстренько собрал необходимые вещи, благо, этот «тревожный чемоданчик» уже накрепко сидел в моей голове.
     Муки человека с вздувшимся мочевым пузырём описывать невозможно – я не пожелал бы этого даже злейшему своему врагу! Плюс вполне реальные ожидания выхода из строя последней почки! В больнице меня оформили за минуты, я же в это время готов был лезть на стену и считал каждую секунду. Никогда в жизни не думал, что можно так рваться на операционный стол! Готовясь «пробурить» мне брюшину, чтобы вставить трубку напрямую в мочевой пузырь (у медиков это называется цистостомой), доктор постоянно отвлекал моё внимание разговорами на посторонние темы. Потом ему в аварийном порядке пришлось ещё дважды (!) делать мне эту цистостому – в другие дежурства я почему-то не попадал. И каждый раз я поражался его виртуозности, мастерству и какому-то особому сопереживанию к пациенту.
     С уретральным клапаном, получились большие проблемы. Отверстие его раз за разом намертво зарубцовывалось, и каждый раз приходилось выдерживать очень болезненную операцию с долгим периодом относительного выздоровления. В различных больницах испытал и лазерный метод, и «холодный нож» - результат был один и тот же.
     Второй круг катетерных страданий оказался болезненнее первого. Доходило до непреодолимого желания открыть пластиковое окно и броситься с высоты шестого этажа на мёрзлую землю. Спасали мысли о семье: как трудно будет жене справляться одной с садом, без транспорта? Как дочери и внуки воспримут самоубийство отца и деда, который, вроде бы, всегда отличался стальной волей? Как много ещё надо рассказать внукам, очень многому ещё не успел научить наших золотых мальчишек, слава Богу – внучка уже вполне взрослая, но ведь и ей ещё могу пригодиться в жизни! Эти мысли помогали отойти от окна, не обращать внимания на непрерывно пульсирующую боль.
     

Глава 4. Как жить дальше?
     Прожив несколько дней дома с памперсами, я стал понимать, что уретральный клапан вконец дорезали, и держать он больше никогда не будет. Кто ходил в памперсах, тот понимает, насколько ограничена подвижность, какими запахами при этом «благоухает» тело, как оно подопревает. И я стал мечтать, чтобы организм вновь перекрыл клапан, и можно было бы вернуться к катетеру. Так скоро и произошло.
     А дальше я стал приводить в действие свой план перехода к активной жизни. Конечно, с мочеприёмником на ноге особо не побегаешь, тем более – не попрыгаешь. По медицинским предписаниям положено к катетеру подсоединять мочеприёмник на всю оставшуюся жизнь. При этом моча проходит через мочевой пузырь без задержки, пузырь не надувается, и постепенно атрофируются соответствующие мышцы. Я решил отказаться от мочеприёмника, заменив его пробкой – наконечником, предохраняющим иглу шприца. Таким образом, моча скапливалась, где положено – в мочевом пузыре, и выражение «отлить» приобрело для меня буквальный смысл. Тонкости гигиены, крепления я не буду в деталях описывать. Главное, девятый год я живу активной жизнью: вожу автомобиль, работаю в саду, в меру – парюсь в бане, закрывая катетер полотенцем, играю с разрядниками в теннис. Пять лет назад, посоветовавшись с профессором, я начал плавать: сначала - в море, а потом и в бассейне.
     Всё лето со мной на даче – любимые внуки. Вместе с женой мы учим их работать в саду, играть в теннис, учим вместе с ними английский язык и азбуку Морзе, по вечерам устраиваем покерные турниры – жизнь продолжается!

Вернуться к списку
На заметку
Горячая линия по вопросам
нарушения порядка назначения и выписки
обезболивающих препаратов:
8-991-369-94-87
(круглосуточно)
Записаться на прием
Написать обращение
Оставить отзыв
Кабинет стомированных
Антикоррупционная политика
Минздрав
240x400_TAKZDOROVO.gif